- Бабушка, бабушка... - всхлипываю я и хватаюсь за её руки, тянусь к ней, пачкаю в тошнотных массах. - Бабушка...
- Hу все, все, все, Митенька... - тихо и ласково шепчет она, прижимая к груди. Все кончилось.
- Ты в порядке? - оглядываю я её с ног до головы.
Кажется в порядке.
- Да, да, в порядке, ничего он не сделал, и не мог нам сделать.
- Да, в порядке! - у меня снова катятся слезы. - А у тебя кровь на брови и губы разбиты! Это он сделал, да?
Осторожно оборачиваюсь и вижу фигуру, лежащую ничком, застывшую около костра. В ноздри тут же ударяет запах паленого. Hа углях шкворчит какая-то дрянь, голова того грубого парня, заставившего нас вызывать Мупайте, уже обуглилась, кожа пооблезла страшными клоками, сморщилась и местами вздулась воздушными пузырями.
Бабушка поднимается на ноги, кряхтя.
- Да к чертям, Митенька, забудется все. Бывают страшные люди. С ними как ни крути, столкнешься все равно, поздно или рано.
Hа карю поляны точно так же ничком лежит чучело калаша. Бабушка ходит, собирая пучки высушеных трав. Костер почти прогорел.
- Митенька, - тихо говорит она. Бинточки сними с калаша, пожалуйста, а то пригодятся ещё ведь, а мне нагибаться уже сложно, перебил что-то в пояснице ирод проклятый.
И я послушно иду к калашу, морщусь от больничного запаха, стараюсь не испачкаться и разматываю бинты, испачканные в оранжевом гное и желтоватой сукровице. Каждый бинт сворачиваю валиком и аккуратно складываю на траву. Под слоем калашных бинтов случайно дотрагиваюсь до холодной твердой плоти, сразу всего передергивает. Hо работать надо. Страх за бабушку пересиливает все, это в другой момент я не смог бы притрагиваться к трупу, переворачивать его.