В мой паззл ложились явно не все слова, бормотание было похоже на стихосложенье, оно то и дело становилось бессюжетным верлибром, составленным из чего-то не вполне мне самому понятного, но в нем была свобода, соль и непристойность.

Приходя домой, я выплескивал отголоски бывшего со мной на клавиатуру и сбагривал все это в пустоту телеконференции, да двум-трем далеким и близким друзьям.

После всего этого я почувствовал, как внезапно стала отступать зимняя депрессия, как отвращение к согражданам стало заменяться доброжелательным любопытством к ним как к колоритным типажам, и, самое удивительное, я обнаружил, что не утратил способности легко рифмовать и сталкивать и разводить смыслы, удерживать естественную мелодическую интонацию и петь открытым и своим собственным голосом. Для пения, правда, немного нехватало дыхания (о! свободное пение требует много больше воздуха, чем филармонический баритон!)...

Мне было радостно от пения и от рифмовки, мне хотелось еще и еще...

Я освободился от чего-то, что саднило и давило своей фрейдяжной правдой жизни, и впрямь задавленное, но не отпущенное до конца - все запреты юных дней, все обиды и зависти вышли с этим мутным потоком, и полилась чистая, тютчевская речь, и весна, ледяная еще и городская, стала пахнуть совсем по-другому...

21.03.1996