Все справедливо. Охотник покосился на две фигуры, беспомощно растянувшиеся у стены. Он никогда не был набожным, но утолять голод в компании мертвецов показалось ему если не кощунственным, то, по крайней мере, аморальным. Честный воин никогда не станет оскорблять память павших. Старик поймал его взгляд, невесело улыбнулся. - Я уже притерпелся к смерти. Да и к чему стеснятся мертвых, если присоединишься к ним через час-другой?.. Пусть уж лучше поприсутствуют на нашей последней трапезе... Он уже вскрыл две консервных банки и распаковывал сверток со стандартными армейскими галетами. Глаза у него были спокойные, уверенные, но какие-то пустые, словно мысли перестали в них отражаться, как перестает отражаться солнце в мертвой загнивающей воде. Старик уже умер - понял Охотник, он уже перешагнул черту. - Удивлены, Репей? - Что?.. - Петр Семенович сейчас сидел к нему спиной, но Охотнику все равно показалось, что темные выцвевшие глаза смотрят на него. Его даже передернуло от этого ощущения. А может, от того, что впервые кто-то посторонний назвал его по имени. Hе посторонний. Враг. Любезный, печальный, старый, но враг. Смертельный враг. - Мне показалось, вы испытываете удивление. В конце концов вы ворвались в то место, которое я уже двадцать лет называю домом, убили моих товарищей и моего сына, ударили меня, попытались допросить... А я вместо того чтобы схватиться за оружие или, на худой конец, броситься на вас с пеной у рта и старческими проклятиями, кормлю вас и беседую о прошлом? Охотник усмехнулся. Жестко, одними губами. - Да, я действительно испытываю... некоторое удивление. - Считаете меня сумасшедшим? - Петр Семенович наконец повернулся, в одной руке у него был смятый сверток, в другой - несколько галет, - Или боитесь, что я сыпану мышьяка вам в еду? - Hет, не боюсь и не считаю. Hо это действительно меня удивило.