До ноября ходили поезда отвальным плугом сугробы таранили, роторами разгребали, но как намело снега на шесть метров высотой - и железка встала. Остались только пара ЛЭП и трубопровод, но свет дают на два часа в день и вполнакала, а топят - чтобы только трубы не размерзлись, еле-еле. Больше, говорят, и не будет - нам ведь платить нечем. Радуйтесь, говорят, что совсем газ не увернули.

Улицы стали как траншеи - некому стало ездить, кроме курсантов и милиции; их теперь зовут "пожарники" - где вспыхнет беспорядок, они туда. Ходят они всегда в несколько машин, с тягачом; пешком не патрулируют - занесет, и никто не поможет. А кое-куда, например, в частный сектор, они и вовсе не выезжают, и что там творится - никто не знает; говорят, что и крыш уже не видно - так, кое-где трубы торчат, антенны, но ни дымка, ни огонька - равнина белая. Волки и лисы туда ходят, под снегом корм ищут.

А у нас в центре жизнь еще теплится - кто лопату держать может, по очереди тропы к магазину откапывает; веревки натянули от столба к столбу, от дерева к дереву, чтоб с пути не сбиться в буране и на ногах тверже стоять. Иногда - когда в неделю раз, когда реже - ревун включается; значит - пришли ратраки с едой. Тут бери ноги в руки и ползи, коль жить охота. Hе отметишься в списке - из живых вычеркнут, в другой раз и тебе, и твоим ничего не достанется. И вести надо всех, даже инвалидов на санках тащить, потому что всякий наврать может, сколько у него в доме ртов. Поначалу удавалось на покойника взять пайку, а теперь все строго, не словчишь.

Hа Hовый Год расщедрились - детям по апельсину дали. Везли по последнему списку, по счету - и половину увезли назад; неделя выдалась морозная, детишек поубавилось. Был разговор - детей эвакуировать будут, а оказалось - не эвакуировать, а за границу усыновлять, и надо от них письменно отказаться навсегда, и возьмут не всех, а самых здоровых и маленьких, и за каждого - ящик консервов.