Летние грозы, упругие, безмятежные, чуть-чуть самовлюбленные от того, что их всегда ждут как друга, дарили влагу истосковавшейся земле. Осенние дожди шептали о былом, но не завистливо - с тихой грустью.

Они были для нее как люди, как друзья, близкие или далекие, полузабытые, но родные, реальные: Она любил их, очень любила.

Совсем стемнело, а ее все не было. Он рассеянно читал, чисто опуская книгу и подолгу слушая, шумит ли дождь. Он ждал, а ожидание ревниво, оно не терпит иных дел, от него нельзя отгородиться и приходится только ждать. Hаконец в начале двенадцатого в замке заскрежетал ключ, и он вышел ей навстречу.

- Hе обнимай, - улыбнулась она с порога, - я вся мокрая, - и юркнула в ванную.

Долго шумел душ - она отогревалась от промозглого холода позднего осеннего дождя. Потом шорох воды стих. Она вошла в кухню, где он заваривал чай. Пили молча. Она задумчиво помешивала ложечкой в чашке, потом вдруг попросила:

- Скажи что-нибудь.

- Что?

- Что-нибудь. Хочу послушать твой голос.

Он перегнулся через стол и поцеловал ее прохладный лоб.

- Ты очень нужна мне.

- Правда?

- Конечно.

Иногда очень трудно заплакать. Ком стоит в горле, так что даже трудно дышать, а не плачется.

Она сидела в кухне у окна и грела руки на чашке с чаем. Чай парил, медленно остывая, а ее ладони - стоило только отнять их от горячего фаянса - теряли тепло не в пример быстрее. Хотелось заплакать, но не было слез. Ей подумалось о весенних грозах: им тоже тяжело плакать, они гордые, они держатся до тех пор, пока есть силы. А у нее уже и сил не было, а слезы все не шли.