Его белая льняная рубашка, в спешке небрежно заправленная в брюки, была расстегнута. Темная кожа на груди блестела, словно намазанная маслом, жестко кудрявились черные волосы. При взгляде на тугие завитки она покраснела, вспомнив самое начало плавания, когда они достигли теплых голубых вод Атлантического океана южнее 35° северной широты. С тех пор, отчаянно мучаясь, Робин пыталась найти успокоение в молитвах.

В то утро, сидя в крошечной каюте и работая над дневником, она услышала на палубе у себя над головой плеск воды и чавканье корабельной помпы. Поднявшись из-за дощатого письменного стола, Робин накинула на плечи шаль и, ничего не подозревая, щурясь от яркого солнца, вышла на верхнюю палубу и вдруг ошеломленно застыла.

Два матроса усердно качали помпу, и прозрачная морская вода с шипением вырывалась из нее тугой струей. Под струей, подняв лицо и руки, стоял обнаженный Манго Сент-Джон, с мокрых темных локонов стекала вода, волосы на груди и мускулистом гладком животе прилипли к телу. Робин смотрела как завороженная, не в силах отвести взгляд. Матросы, обернувшись, распутно ухмыльнулись, не переставая качать бурлящую воду.

Она, разумеется, и раньше видела обнаженное мужское тело, но распростертым на анатомическом столе, с мягкой белой плотью, отстающей от костей, со вскрытой брюшной полостью, из которой, как требуха, вываливаются внутренности, или под грязным одеялом в тифозной больнице, потное, вонючее, в смертельной агонии, но никогда не видела таким, как сейчас, здоровым, полным жизни, бьющей через край.

Восхищала чудесная симметрия и уравновешенность: торс плавно переходил в длинные сильные ноги, широкие плечи — в тонкую талию. Кожа лоснилась даже в отсутствие солнечного света. Мужские органы, обычно свисающие неопрятным клубком, постыдным и отталкивающим, полускрытым жесткими волосами, на сей раз были трепещущим воплощением мужественности, и ее внезапно озарило: она совершает первородный грех Евы, змей предлагает ей яблоко.