Hа пленке перемежались всхлипы, рассказы о нашей близости, крики запредельной боли и стоны с характерными мужскими вздохами. Чей-то равнодушный голос в паузах называл дату и время. Страшная, абсолютная, еще не пришедшая в себя от этого паскудства тишина в сочетании с равнодушным, серым голосом, как ничто другое, убеждала меня в том, что запись не фальсифицирована.

В том, что это - на самом деле.

Мне было страшно даже думать о том, что они делали с ней всю последнюю неделю, которую длилась моя командировка в Москву.

Я дважды пробовал сорвать наушники и оборвать провод, но меня снова жестоко били, пресекая эти никчемные попытки.

Когда запись кончилась, я, наверное, был уже полностью сломлен.

Меня выволокли из машины в придорожном лесу и еще раз избили, но мне уже было все равно. Я понимал, что жить осталось недолго, но не видел никакого смысла бороться.

ВЕРА!!!

Холод и боль сделали свое дело: я слегка пришел в себя.

Скрутив мне руки, один из громил влил мне в рот немного водки.

Второй мечтательно улыбнулся:

- Да, классная была девка.

БЫЛА!!!

- Я тебя пришибу, падаль!!! - заорал я, давясь бессильным бешенством.

И снова получил - так, что меня вырвало, а сам я осел на землю, складываясь пополам от очередной, уже такой привычной, боли.

Они закурили, глядя на то, как я мучительно долго пытаюсь встать. Долго ничего не получалось: руки и ноги разъезжались в скользкой осенней глине. Потом меня снова оторвали от земли, и я, сам презирая себя за ничтожество, непроизвольно сжался в комок.

- Hу что, браток, - ухмылялся тот, что сидел за рулем, когда меня везли сюда. - Бери лопату.

- Зачем? - опешил я.

- Как "зачем"? Могилу себе рой, не бросать же тебя так... - пожал плечами он.

Он расстегнул пальто, и я увидел пистолет у него за поясом. Лопату я принял из рук второго уже почти автоматически, осознавая новое унижение, но всё же сказал: