— Не докладывали.

— Никто ничего не заметил? Не слышал? Она ведь была недалеко от дома. Неужели они не слышали, как она звала на помощь?

— Может быть, она ушла под воду, не успев закричать…

Хоуксклиф отвернулся, его твердые губы были крепко сжаты.

— Граф, меня обуревают самые черные подозрения.

Колдфелл помолчал, глядя на него.

— Хотелось бы мне успокоить вас, но, к сожалению, меня также терзают жестокие сомнения, — наконец проговорил он.

Хоуксклиф повернулся и испытующе уставился на него. В его темных глазах пылал огонь.

— Продолжайте.

— Понимаете, что-то здесь не так. На камне, где она, как они говорят… разбила голову, крови не было. Что мне делать? Я старый человек. Мои конечности отказываются мне служить. У меня нет сил, — он сделал ударение на этих словах, — разбираться в этой истории, хотя именно я, ее муж, должен выяснить подробности ее смерти.

— Я займусь этим, — пообещал Хоуксклиф.

Граф почувствовал, как его иссохшая душа задрожала от решимости, горевшей в глазах молодого человека.

— Кого вы подозреваете? — спросил Хоуксклиф, едва сдерживаясь, чтобы не броситься прямо сейчас на поиски убийцы.

Никогда в жизни Колдфелл не видел человека в такой ярости и бешенстве. Он с трудом скрывал свою радость. Единственное, что ему следовало сделать, — это назвать имя, направить в нужное русло этот взрывоопасный гнев, а дальше… дальше все пойдет своим чередом: Хоуксклиф будет драться на дуэли, и гадюка, напавшая на него, Колдфелла, будет раздавлена. Он не постесняется натравить обожателей Люси друг на друга, чтобы спасти себя и свою очаровательную, но неполноценную дочь Джульет. А что еще ему остается? Ему под семьдесят, и он слабеет с каждым днем. Долф сейчас в самом расцвете лет; это жестокий, умелый охотник, который уже в нежном девятилетнем возрасте запятнал себя кровью своего первого убитого оленя.