Народ безвестный и чужой, И под ударом тяжким Рока Во прах склонился Рим второй. Судьбою древней Византии Мы научиться не хотим, И все твердят льстецы России: Ты третий Рим, ты третий Рим! Ну что ж, орудий Божьей кары Запас еще не истощен… Готовит новые удары Рой пробудившихся племен. От вод Малайи до Алтая Вожди с восточных островов У стен восставшего Китая Собрали тьмы своих полков. Как саранча, неисчислимы И ненасытны, как она, Нездешней силою хранимы, Идут на Север племена. О, Русь, забудь былую славу — Орел Двуглавый сокрушен, И желтым детям на забаву Даны клочки твоих знамен. Смирится в трепете и страхе, Кто мог завет любви забыть, И третий Рим лежит во прахе, А уж четвертому не быть. Сравнивая страницу Достоевского со словами Лактанция и св. Киприана, так близко подходящими друг к другу по стилю, замечаешь одну существенную разницу. У всех троих есть яркое и вполне определенное чувство приближающейся катастрофы, но африканский ритор Лактанций говорит о моральном падении мира и о политическом торжестве Азии, совпадая в этом с Вл. Соловьевым, св. Киприан говорит о старости мира и с ужасом видит, что лучи солнца бледнеют и размеры луны уменьшаются, но оба они остаются в области физической природы, и Страшный суд, которого они ждут, кажется для нас теперь только отчетом, который греко-римская культура готовилась дать перед Всемирной Историей. Между тем в словах Достоевского чувствуется приближение катастрофы иного рода, — катастрофы психологической, которая все потрясение переносит из внешнего мира в душу человека. «Обезьяна сошла с ума и стала человеком» Следующий день начнется, когда человек сойдет с ума и станет Богом.