С извинениями он отстранил Мейбл и направился в каменаторную первым. И вовсе не потому, что хотел закаменироваться раньше времени. Сделать это в неурочный час было невозможно, ведь каменгторы активировались в строго определенный срок.

Том подошел к цилиндру Дженни и постучал по двери: «Я весь вечер старался не думать о тебе. Мне хотелось быть честным по отношению к Мейбл. Ведь это непорядочно — быть с ней и все время думать о тебе».

В любви все справедливо…

Том записал было для Дженни еще одно сообщение, но, подумав, уничтожил его. Зачем' Кроме того, он знал, что сипит с перепоя, а ему хотелось предстать перед ней в лучшем своем виде.

Для чего ему это? Какое ей до него дело?

Просто ему так хотелось. И в этом не было никакой причины или логики: он любил эту запретную, недостижимую, далекую и в то же время такую близкую девушку.

В каменаторную тихонько вошла Мейбл.

— Ты псих!

Том аж подскочил. Почему? Ему нечего стыдиться. Тогда отчего он так зол на нее? Его замешательство было понятно, а вот гнев…

Мейбл рассмеялась, и Том обрадовался: теперь все можно было обратить в шутку. Он принялся недовольно на нее ворчать. Мейбл послушала-послушала и, развернувшись, удалилась, но через минуту вернулась, ведя за собой остальных жителей дома. Приближалась полночь.

К этому моменту Том уже находился в цилиндре. Неожиданно он вышел, откатил на колесиках каменатор Дженни и развернул свой так, чтобы видеть ее, стоя внутри. Затем вернулся обратно и нажал на кнопку. Пара прозрачных дверей слегка исказила лицо Дженни. Казалось, она переместилась больше, чем просто в пространстве, — во времени, в недостижимости.

Тремя днями позже, зимой, Том получил письмо. Проходя мимо почтового ящика у входа, он услышал жужжание и остановился. Ждать пришлось недолго: через несколько секунд письмо напечаталось и выскочило в щель. Это был ответ на его просьбу перейти в Среду.