Он вернулся домой, надел старую куртку, взял фонарик и снова вышел во двор. Разозленный на весь свет Женя громыхал баками. Когда он ушел греться, Блинков-младший через Никитину «парадную» под решеткой юркнул в подвальное окно.

В жилище Помойного Консультанта было пыльно и пованивало кошками. Их пугающие желтые зрачки вспыхивали в свете фонарика. Под ноги попадались консервные банки и блюдечки с какими-то заплесневелыми остатками. Блинков-младший понял, что Никита специально приманивал кошек. В подвале водились крысы.

Над головой тянулись трубы – толщиной в руку, толщиной в ногу и толщиной в обхват; крашеные, тронутые ржавчиной черные и обмотанные белой теплоизоляцией, похожие на забинтованные пальцы великана. Местами под ними приходилось нагибаться, местами – перелезать.

Идя по натоптанной в пыли дорожке, Блинков-младший быстро нашел Никитину ночлежную трубу. На ней валялся старый матрас, а вокруг красовалась обстановочка, которой хвастался бомж. И радиола-ветеран на тонких ножках, и коврик с прогрызенной посередине дырой, и вдобавок торшер без абажура и прикнопленная картинка с гладиатором в полном вооружении, но без штанов, как ходили в древности.

Зубы, которые обработали коврик, были знакомы Блинкову-младшему. Их владелец по кличке Бантик однажды так вцепился ему в джинсы, что пришлось отливать пса водой. А еще у Никиты был буфет, который долго не позволяла выбросить мама Вальки Суворовой, пока ее не отправили в санаторий, а буфет – на помойку.

Обстановочка.

Дверцы буфета были распахнуты настежь. На полу тут и там валялся невообразимый хлам, добытый из помойки. Старые пластинки для радиолы, дверные ручки, бутылки, треснутые чашки, замки, гнутые алюминиевые ложки-вилки… Отдельной горкой лежало тряпье, вытряхнутое из грязной хозяйственной сумки. Сумку обыскивали тщательно: вывернули наизнанку все карманы и, похоже, надпороли швы, если только они сами не прорвались от ветхости.