Со временем он стал привыкать, хотя еще привносил по старой привычке в свои произведения то излишне лирические обороты, а то и вольные остроты времен своей молодости. Ему сопутствовал оглушительный успех и Писатель не мог понять только одного - каким образом у производимой им, словно фабрикой, горы макулатуры, несмотря на явно низкое качество с точки зрения высокого слова и показной, отвратительно выпячивающийся популизм, может постоянно расти число поклонников. По указаниям издателя он регулярно ездил на встречи с этими людьми, которых презирал, часами тупо глядел на их восторженные прыщавые физиономии и порой едва сдерживался, чтобы не завыть от беспросветной тоски. Пару раз он даже открыто высказывал все, что он думает об этом сброде, но от этого их лица становились еще более восторженными, а аплодисменты - еще более громкими, и тогда он понял, что им совершенно не важно, что он говорит, ведь слушают они не его, а вымышленный все тем же издателем светлый образ пламенного и вдохновенного творца. Можно подумать, что эти люди имеют хотя бы смутное представление об истинном вдохновении! По крайней мере, у их кумира на смену возвышенным иллюзиям уже давно пришло простое, но отточенное до совершенства ремесло. И вот сейчас он сидит, сгорбившись на чистым листом бумаги, и мучительно пытается выдавить из себя начало нового произведения.

Hе творилось.

Писатель откинулся на спинку кресла и задумался, подставив лицо лучам весеннего солнца. "А может быть, бросить все это? - мелькнула шальная мысль. - Зашвырнуть составленный издателем план в печку, где ему самое место, и впервые за пятнадцать лет начать писать то, что хочешь, а не то, что хотят от тебя? Ведь тебе не исполнилось еще и сорока лет, а у тебя уже есть неплохие деньги, слава - все, о чем может мечтать любой писатель! Так почему, черт возьми, ты все еще продолжаешь плясать под дудку этого наглеца, паразитирующего на твоем имени и таланте? Довольно!"