В изощренности пыток ножом он превосходил даже местное гестапо. Потом подбрасывал некоторые изувеченные трупы на дорогу. В отряде о нем пошла дурная слава. Немцы прозвали его Волком и назначили за его голову вознагражднгие. Но он был хитер и не попадался. Тогда они стали проводить карательные операции среди мирных селян. В ответ на это Волк стал выкалывать пленым глаза и отпускать живьем. Но тут начальство отряда запретило Волку пытать пленных, чувствуя, что такое озлобление лишь приведет к новым и новым жертвам среди мирного населения.

Волк сначала был ошеломлен. Но ничего в ответ не сказал. Той же ночью он ушел из лагеря. Никому не известно, что он затеял, видимо от ненависти он совсем потерял голову, стал неосторожен, и нарвался на немецкий патруль. Попал под пулеметный огонь, бежал с перебитой ногой. Но, к счастью для него, наверно, это было первое в его жизни настоящее везение, он остался жив. Его нашли, подобрали тяжело раненного. Принесли в отряд и тут ему еще раз повезло - он как раз успел на самолет, отлетающий в тыл. Его отправили на Большую Землю. Так он попал в госпиталь, в Новосибирск.

Там было тихо, как в могиле. Ни бомбежек, ни канонады. Заживало на нем все быстро, как на волке. Он аккуратно выполнял режим, на операции по удалению пуль ни звуком, ни движением не выдал боли от скальпеля. Соседи по палате кто выздоравливал, кто умирал. Волк томился от скуки. За окном февраль сдавал свои позиции, а март заявлял свои права. Чирикали воробьи, нагло светило солнце. Окна выходили на запад, и в один из таких солнечных вечеров, когда палата была залита вечерним ветренным солнечным светом, как будто красным вином, Волк, которому до выписки оставалась всего неделя, лежал на кровати и стругал своим кривым мрачным невзрачным кинжалом палочку. Сосед по кровати рассматривал кинжал, кивая головой вслед за рукой Волка. Он видел однажды, как Волк демонстрировал сталь кинжала - после того, как он открыл им банку американской тушенки, тут же, без подточки, на лету разрубил им бинт.