Продаются оптом за смешную цену, — три… Накрутка обалденная — четыре… Игореша, дурак, терки пластиковые возил, ты прикинь, ну, таких мы еще не научились — яркие, красненькие, гладенькие, дизайн зашибись, но они ж, хоть и весят мало, а сколько места, и рекламации уже пошли — не трут терки, пластик же, а с шариков какой спрос — надул, потаскал за собой на ниточке, отпустил… А стоит такой пузырь не меньше той терки… Я, да ты, друг Яни, да Алка безответственная — где она, кстати? Блин, неужто уже склеили? Да мы втроем всю Одессу шариками завалим…

— По-моему, — поджал губы Гиви, — это авантюра…

— Брось, вся наша жизнь — авантюра. И ты в доле… Слушай, друг Яни, ты расстроился, вроде? Из-за Алки, что ли? Да ты не расстраивайся. Все дело в штанах… Ты таких штанах Алку не склеишь, нефотогеничные штаны… Тут, правда, лавка есть, на пароходе, но накрутка большая… А как сойдем в Стамбуле, я тебе новые куплю. Белые. В обтяжку. Назад поплывешь, как король… Будешь потом в своем Питере дружкам рассказывать, как в Турцию за товаром ходил… Да не смотри ты туда, не смотри, не придет она… Давай лучше пивка попьем, холодненького.

Гиви опять вздохнул.

— Хрен с тобой, — сказал он, — давай…

* * *

Теплоход мягко покачивало. Туда-сюда… туда-сюда…

И откуда волны взялись, подумал Гиви — на взгляд вода казалась твердой, как листовой металл, по ней скользили окрашенные китайской тушью облачные тени. Теплый порыв ветра донес из освещенного салона тихий смех и звон посуды — замечательный звон тончайшего стекла, приглушенный плеском искрящейся жидкости…

Гиви машинально полез в карман за бумажником и болезненно поморщился.

Деньги были у Шендеровича.

А его, Гиви, печальные командировочные канули в алчную пасть захудалого приморского кафе, безвозвратно унесенные порывом дружбы.

Я попал в рабство, горько подумал Гиви.

Он чувствовал себя обманутым. Он, Гиви, широко потратился, чтобы порадовать хорошего человека Мишу Шендеровича, потому что прельстился призрачным ореолом сурового мужского братства.