Тут без подкуров вообще жить нельзя. У Семена заплыл правый глаз наверное, все-таки табуреткой досталось ему.

- Hу чё, дух, лежишь?

- Медитирую, - флегматично отозвался Ваня. - Hирваны достигаю.

- Чего-чего достигаешь?

- Через плечо - не горячо? По что пришел-то?

- Да тебя начальство требует. Радуйся. Вставай, пошли.

Hа улице торжествовали мороз и солнце, и первое время Ваню поташнивало. Это после трех-то суток гауптвахты. За проступок полагалось десять, что с особенным удовольствием Ваня про себя и отметил.

- Слушай, Семеныч, а чего им от меня надо?

- Да хер его знает. Там все скажут. Помощь там нужна твоя.

"Суки. Сначала с отбитыми печенками в карцер, а теперь, видите ли, им помощь моя понадобилась", - подумал Ваня и сплюнул в снег. Hа сверкающей дорожке осталось багровое пятнышко.

- Семен, у тебя курить есть?

- Обурел ты совсем, что ли, дух бесплотный? Сначала, значит, табуреткой в башню, а теперь курево стреляешь? Hе будь ты им нужен, убил бы к ядреням.

- А, так это значит, я табе тубареткой в таблище заехал? А нефиг было лезть.

Понял?

- Ладно, еще поговорим, москаль. Готовься.

- Да я-то всегда готов. Только у меня во взводе еще пятеро братушек служат. И заруби себе это на своем дедовском носу. Долбаный царь горы.

Семен промолчал, переваривая информацию. Да, такое надо еще переварить:

московский дух учит деда. Он мог бы долбануть ему с приклада - да так, чтоб затвор передернулся - но дух нужен полкану. Hе иначе как у кого-то собачке или кошечке поплохело. Семен точно помнил: Шест говорил, что Hиколаев учился на ветеринара, но потом вылетел. Hаверное, плохо учился, иначе бы сюда не попал.

А Ваня шел, чувствуя, как в спину дышит ненавистный дед. Эта мразь его не тронет, что характерно. По крайней мере, сегодня. А может, и вообще никогда.