Про Наркиза знали, что у него тяжелая наследственность (то ли с глазами что-то, то ли кожа солнечные лучи плохо переносит) и жалели. А еще он слыл просто хорошим человеком, добрым и справедливым. Он старался никого не загрызать поблизости от дома и по возможности избавлялся от трупов. Это все было очень давно. Задолго до того, как Анастасия появилась на свет.
Лежа в гробу, Наркиз огорчался вместе со всеми, кто провожал его в последний путь. Считаться живым гораздо лучше, чем мертвым. Живому можно везде ходить, встречаться с людьми, более обстоятельно подходить к выбору жертвы. Всего-то делов - сторониться зеркал и скрывать отсутствие тени. А мертвому приходится думать о том, чтобы не быть узнанным кем-нибудь из родственников или знакомых, никому не попасться на глаза около склепа. Еще неплохо тем, кого похоронили на кладбище. Там бывает безлюдно, и если аккуратно пристраивать на место могильную плиту, то никто ничего не заметит. А если как Наркиза? Нужно то и дело превращаться в мышь, и не в летучую, а в простую, которой приходится держаться подальше от челяди и домашних животных.
Наркиз лежал в гробу, огорчался и не знал, что его в скорости ждет. Что на его плите забудут четки, из-за которых... Представляете? Если бы он знал, то сбежал бы прямо из гроба.
Четки были самые простые, деревянные, с таким же простым деревянным крестом. Их ценность заключалась в другом. Проводить Наркиза в последний путь уговорили одного приезжего священника, решившего на склоне лет наведаться в родные места, и даже немного знавшего покойника. Священник был очень уважаемый, потому что старался демонстрировать постулаты веры на личном примере. Он бежал всего мирского как огня, а в быту был настоящим аскетом. Ходили даже слухи, что он святой. Насколько это возможно при жизни.