— Вернётся, — уверенно проговорил он и крепко стукнул кулаком по ладони другой руки. — Отец, он вернётся!

Федоска хотел ещё что-то добавить, но посмотрел по сторонам, отошёл и задумался.

Бабушка Ульяна встала, отряхнула юбку, осмотрелась, точно ища чего-то, и проговорила вполголоса:

— А ну, чтой-то у меня в кармане лежит…

Эта привычная фраза как будто сразу её успокоила: быстрые загорелые руки захлопотали около одного из карманов пёстрой юбки, и она протянула мальчикам ломоть чёрного хлеба.

— Уж знаю, что голодные, — ласково проговорила бабушка Ульяна.

Саша думал, что ему уже никогда есть не захочется. Но хлеб растаял во рту, будто его и не было, и тут-то есть захотелось по-настоящему. Федоска справился со своим куском ещё быстрее и, запрокинув голову, осторожно высыпал в рот крошки с ладони.

— Бабушка, ты нам хлеб отдала, а сама, наверное, не ела, — спохватился Саша.

Но старуха покачала головой.

— До еды ли мне теперь, — сказала она. — Ваше дело молодое. — И вдруг всплеснула руками: — Ой, малыши-то в коноплях уж не плачут ли?

— Ещё есть двое, тётки Алёны, — заговорил Федоска. — В печке сидят, мамку ждут. Как они туда только успели. Дед Никита тоже живой.

— Головушка бедная! — только и сказала бабушка Ульяна и, проворно вскочив на ноги, почти побежала по улице.

Вскоре она была уже на месте.

— Детушки мои! — протянула руки в глубь печки и через мгновенье прижала к груди маленькую, перемазанную и горько плачущую Маринку.

С Гришакой оказалось труднее.

— Мамка придёт, я буду её в печке ждать, — твёрдо заявил он.

Но материнский глаз старухи увидел следы слёз на замазанном сажей лице.

— Гришака, — ласково сказала бабушка Ульяна, — мамка к кому каждый день ходила?

— К тебе, — осторожно ответил мальчики попятился.

— Ну и опять ко мне придёт, — спокойно объяснила бабушка Ульяна. — Придёт и вас заберёт.

— А как не придёт? — с сомнением вымолвил Гришака. уже стоя около печки, но всё ещё держась рукой за шесток.