Слез нет - их выстудил мороз, высушил злой ветер, они выкипели в огне ненависти. Сброшенный ниже некуда - в уличную грязь, в смрадную слякоть базарной толчеи, в голую нищету, на грань между человеком и бездомным псом, юродивый сохранил единственное, что мог - праведную чистоту зрения, позволяющую видеть людей без прикрас, сквозь мутный дурман славословий и мишуру роскоши. Он потерял все, кроме правды - а может быть, сознательно отрекся от той малости, что имел в людской жизни, чтобы взамен обрести право на крик - последний голос замордованной до молчания толпы, и теперь никто не может остановить его, в корчах вопящего у царского крыльца запавшие в сердце стихи Исаии, Иезекииля и Иеремии: - Князья твои законопреступники и сообщники воров! И попустил им учреждения недобрые и постановления, от которых они не могли быть живы! Чтобы сделать землю свою ужасом, всегдашним посмеянием!.. И все - сытые мордастые опричники, пузатые бояре, священники, торгаши и рыночный люд - будут слышать режущие слух вопли, от которых одно спасение - заткнуть уши, потому что рот юродивому не заткнешь - ни куском мяса, ни саблей; а убитый - он станет мучеником, и на могиле его будут случаться знамения, предвещающие смерть царю, а царству бунт и смуту.

Царь на левом полотне с вечным затаенным страхом ждет, как палаческого топора, слова из незагрязненных ложью уст юродивого; еще мгновение - и тот скажет..

* * *

Илья Сергеевич этих картин не нарисует. Hикогда. Даже расширь он свой благородный лоб еще на семь пядей, руки и мысли его останутся барскими, а барин не может нарисовать ни голодных глаз, ни грозного безмолвия народа, жаждущего правды и справедливости. У бар странное представление о чужом счастье - по их мнению, быдло должно быть преисполнено благостью и умилением от одного вида царя-стервятника, а если быдлу восхочется свободы, равенства и братства, то кисть такого живописца тотчас изобразит нам Буонапарте и картечь.

Hо диптих, выстраданный из поколения в поколение, не тускнеет.

И в зале, которого нет, всегда будет много людей, ибо эти картины вечны и живут не на полотне, а в уме и сердце народном.