Провалялись до половины восьмого, пока во дворе не раздался визг Михаила Афанасьевича.

- Уроды! Сволочи! Какие сволочи! - орал он на весь двор.

Взлетел к ним в палатку и закричал:

- Спите, уроды!

- А че такое? Че такое? - солдаты начали копошиться и подниматься.

- Че случилось! Че случилось! - орал завхоз, тараща малюсенькие глазенки. - У нас половину кирпича сперли! Эй, признавайтесь, кому продали? Поди, ужрались водки. Ну-ка, здоровый, дыхни.

Завхоз подлетел к Простакову, сидящему на низеньком лежаке, схватил его за грудки и потянул вверх. Лехе ничего не оставалось делать, как подняться. Он и поднялся, при этом перехватив завхоза за грудки и отрывая его от пола.

- Дядя, ты меня больше так не дергай.

Поболтав ножками в воздухе, Михаил Афанасьевич немножко поостыл и, когда его поставили на место, медленно произнес:

- Прошу прощения.

Сибиряк принял извинения, ответив также корректной фразой: «Ничего страшного», и приготовился выслушивать необоснованные претензии далее.

- Если вы не пьяные и кирпич вы не продавали, то как вы могли так спать, чтобы не услышать, как его отсюда тащат?

Ануфриев, а за ним все остальные вышли на улицу. Действительно, кирпича поубавилось.

- Я ранним утром писать выходил, - сообщил Леха, - их уже было столько, сколько сейчас. Я думал, что мы столько за вчерашний день выработали.

Ануфриев тут же подошел к гиганту и постучал своим кулаком ему по лбу.

- Дубина, если бы мы за день делали по три тысячи штук, то ты бы уже был давно богатым человеком, зарабатывая деньги где-нибудь на стройках. Мы же вчера положили всего-навсего сто пятьдесят. Вашими кривыми руками больше не получается за один день. Но это мы поправим, - тут же обратился он к Михаилу Афанасьевичу, - если такая жрачка, то все будет нормально.