Лиза рассказывала с таким горячим воодушевлением, что Досе и Вене Лизина деревня и впрямь казалась какой-то обетованной землей.

Однажды Дося попросила ее:

— Слушай, Лиза, пусти меня как-нибудь к себе, ради Бога, когда утром не будет дома твоей старухи. Я тебе помогу окна мыть; вместе и песни петь будем, тебе же веселее станет. Ладно? Пустишь, Лизонька?

Лиза звонко, весело расхохоталась в ответ на эти слова.

— Куда тебе, ты же барышня; да нешто сумеешь ты мыть окна? Сказала тоже!

Дося вспыхнула:

— А по-твоему, не сумею? Как же! Да я! я у нас дома все сама делаю. И пыль стираю, и обед разогреваю, и…

— Ну, пыль-то стирать да обед разогревать не велика трудность, — оборвала ее Лиза, — пыль-то я тебе и у нас стереть позволила бы. Хоть и сама-то я едва-едва с этим делом справляюсь. Подумайте, миленькие, ведь каждую-то вещичку перетереть надо; а вещиц этих самых у старухи — гибель. Особенно хрупкие вещи, одна беда с ними. Есть у нас, к примеру, часы бронзовые, под стеклянным колпаком, а над ними китаец сидит, глазами раскосыми водит. Часы тикают, а он словно маятник, глаза то вправо, то влево, тик-так, тик-так.

— Живой? — не то восторженно, не то испуганно вырвалось у одного из маленьких слушателей.

— Сказал тоже! — усмехнулась Лиза маленькому восьмилетнему сыну прачки, Сене. — Будет тебе под стеклянным колпаком живой китаец сидеть — небось, задохнется. Кукла, понятно, только так уж эта кукла, скажу я вам, хитро сделана, что как есть живая, да и только.

— Лизонька, душечка, миленькая, сведи ты нас с Ваней как-нибудь в квартиру твоей старухи, покажи нам китайца! — неожиданно взмолилась Дося.

— И меня! — вторил ей Сеня.