Другие бы назвали, но не я, потому, что я сам не мог знать, откуда эта жалость и чем она вызвана. В концеконцов, всё же она улыбается.

И тогда я понял, что, сидя на скамейке и жалея эту женщину, я, как в том самом случае с солнечным диском в телескопе, жалел себя. Я просто жалел себя.

Соседка снова отвернулась к птицам и торопливо расстёгивала непропорционально маленькую её наряду сумочку. Открыв её, она запустила внутрь большую руку и долго чем-то гремела, когда наконец нашла то, что искала и выудила на свет. Иногда женщины действительно носят в сумочках странные вещи. Hа ладони лежал миниатюрный тряпичный мешочек. Я даже не успел задуматься над тем, для чего он ей, как женщина высыпала из него несколько зёрен и кинула птицам.

Голуби проворно слетелись на участок асфальта, куда упал корм, а воробьишки, подскакивая, копошились в сторонке, ожидая, что им тоже что-нибудь перепадёт.

Я смотрел на воробьишек, жавшихся в сторонке, и подумал, что с первого раза про них можно опрометчиво сказать одно такое слово, которое тоже вызывает жалость и сострадание. Однако, стоит отдать должное, я не сказал бы этого слова, о котром подумал в первую секунду.

"Hаивные". Они совсем не наивные. Просто вся штука в том, что им приходится ждать таким образом и где тут жестокость и где наивность никто по-настоящему не скажет.

Моя соседка вдруг снова обернулась ко мне и протянула мешочек.

- Hа, покорми ты тоже их, они любят заботу. - Она не дождавшись моего согласия высыпала себе на ладонь горсточку зёрен и протянула мне. Мне уже ничего не оставалось делать, как принять зёрна. От удивления и увлечённости происходящим я даже закусил губу. Пролепетав нелепые и, наверное, неуместные слова благодарности, я взял несколько зёрнышек и кинул птицам. Голуби снова начали судорожно бегать, наклонив голову, выискивали упавшие зёрна на асфальте.

И я вдруг сам того не ожидая от себя спросил женщину.