«Ситроен» кашлял и подпрыгивал, но наконец— то выехал на грязную дорогу, ведущую к мосту. Эта местность при дневном свете выглядела ничуть не веселей, чем вчера вечером. Поля были покрыты серебристым инеем. Коровы все еще паслись на них, разбившись на небольшие кучки и жуя замерзшую траву. Они выдыхали столько пара, что выглядели как заядлые курильщики. Я переехал через мост, оставив позади журчащую Орне. Здесь я сбавил скорость, потому что хотел взглянуть на танк.

Так он и стоял, молчаливый и не подвижный, подбитый, в бою. Я на минуту остановил машину и открыл окна. Теперь мне были видны заржавевшие колеса, покореженные гусеницы и небольшая башенка. Какое— то глубокое и бесконечное отчаяние царило вокруг него. Это напомнило мне другой памятник на побережье, на котором стоит дата: «Июнь, 6, 1944». Но здесь не было пьедестала, на который следовало бы поставить этот танк.

Некоторое время я еще рассматривал мрачные окрестности, потом завел мотор и направился прямо на ферму Мадлен. Я въехал в ворота и пересек грязный дворик, здесь гуляли цыплята, которые при моем появлении разбежались в разные стороны. Куда— то рванул и табун гусей со скоростью легкоатлетов на состязании.

Я вышел из машины и, осторожно переставляя ноги, добрался до двери и дал знать о своем присутствии. Какая— то дверь позади меня открылась, и я услышал шаги.

— Добрый день мсье, что вам угодно? — раздался мужской голос.

Невысокий француз в грязных штанах, заляпанных ботинках и замызганном коричневом жакете стоял во дворике, засунув руки в карманы. У него было удлиненное, типично нормандское лицо, и он курил сигарету, которая казалось, приросла к его губам. Его берет был натянут на уши в самой веселой манере, из— под козырька смотрели светлые глаза. В целом он выглядел как фермер, не упускающий случая пошутить.