Она была мрачной, с тяжелыми шторами. Все вещи были порядочно запылены, воздух тяжелый, застоявшийся. В комнате стояли три кресла того стиля, который обычен для любого большого французского мебельного магазина. На стенах висело несколько картин, написанных в теплых тонах, гипсовая Мадонна с сосудом святой воды, а также изрядно потемневшие фотографии детей, внуков, свадеб и прочих семейных событий, Высокие часы отбивали уходящее время зимнего утра медленно и неохотно.

— С удовольствием, — ответил я на предложение Огюста выпить. — Я только не знаю, что может согреть нас в такой холодный день. Даже «Джек Дэниэлс» не подойдет.

Огюст достал из буфета два небольших стакана и бутылку кальвадоса. Он наполнил оба стакана, один из которых протянул мне.

— Sante, — спокойно произнес он и осушил свой стакан одним глотком.

Я смаковал свою порцию дольше. Кальвадос, нормандское яблочное бренди, имеет очень приятный вкус, и я хотел растянуть удовольствие. К тому же я не собирался много пить, я должен был доделать работу, намеченную на вторую половину дня.

— Вы бывали здесь летом? — спросил Огюст.

— Нет, никогда. Это всего лишь третье мое путешествие в Европу.

— Здесь не очень приятно зимой. Грязь и мороз. Но летом! Летом эти места удивительно красивы. К нам приезжают туристы со всей Франции и даже из Европы, на реке кипит жизнь, вдоль берега много лагерей.

— Это ужасно. Много к вам приезжало американцев?

Огюст пожал плечами:

— Один или два раза. Немцы иногда приезжают. Но очень немного. Воспоминания о событиях возле Пуан— де— Куильи все еще очень болезненны. Немцы бежали отсюда так, как будто сам дьявол гнался за ними.

Я выпил еще кальвадоса, и он согрел мое горло, как приличный стакан горячей коки.

— Вы уже второй человек, который говорит мне об этом, — ответил я. — Der Teufel.

Огюст слегка улыбнулся, и его улыбка напомнила мне улыбку Мадлен.

— Я должен переодеться, — заявил он. — Я не люблю сидеть за ланчем в таком грязнущем виде.