Тут же по паркету широкого зала расхаживало, перебрасываясь фразами, множество придворных, каждую минуту ожидая появления императорской фамилии, которая должна была открыть нынешний праздник.

Герцог Грамон воспользовался минутой, когда принц Рейс приветствовал только что вошедшего баварского посланника, чтобы вступить в разговор с доном Олоцаго. За час перед тем он получил из Мадрида от французского посланника барона Мерсье депешу, которая несколько взволновала его.

— Извините, мой дорогой дон, — заговорил почти шепотом герцог, приближаясь к испанскому дипломату, — я желал бы воспользоваться сегодняшним вечером, чтобы откровенно побеседовать с вами.

— Как и всегда, я весь к вашим услугам, но я почти уверен, что знаю содержание вашего вопроса, — отвечал дон Олоцаго, который, несмотря на свою значительную дородность, остался тем же тонким, светским придворным, каким он был два года тому назад, когда ему удалось выполнить дипломатический фокус — примирить императорское правительство с Испанской республикой.

— Вы, конечно, уже получили от военного министра Прима ноту, в которой он извещает вас о своих планах касательно испанского престола, — сказал подавленным голосом герцог Грамон, — благородный дон следует очень странному плану.

Принц Рейс был невольным свидетелем этого разговора. На лице Олоцаго появилась тонкая, почти неприметная улыбка — он слишком хорошо знал военного министра Испанской республики, чтобы не догадываться о тайных планах, которым тот следовал в последнее время. Прим прежде всего стремился найти на испанский престол такого кандидата, который был бы благосклонен к военному правлению и на которого он мог бы иметь влияние.

— Я не получил еще об этом никаких официальных известий, — возразил Олоцаго, которому хорошо было известно, кем была выдвинута кандидатура.