Лениво пощелкал клавишами, потом еще, потом еще. И понесло. Через несколько часов Джонни с трудом оторвался от компьютера и снова взглянул на шторы. За окном мало что изменилось, все то же раннее утро или поздний вечер. На экране войска Соединенных Штатов наголову разгромили Конфедератов. Джонни не понимал байкеров, носящихся как угорелые с конфедеративными флагами, поскольку всей душой сочувствовал северянам. Как никак эти ребята воевали и за его свободу тоже, за право избираться и быть избранным. Представляете, Джонни Кальвин - первый черный президент! Звучит. Поэтому он всегда играл за северян, с успехом громя армии южан. Но сегодня, наверно из-за отлично выполненной работы, на него напало добродушие, и Джонни решил сыграть пару битв за Конфедератов. Хуже от этого не будет. Он перезагрузил игру, покликал 'мышкой' и снова погрузился в пучину порохового дыма, ржанья лошадей и криков раненых.

А где-то далеко-далеко, куда никогда не залететь самому мощному космическому крейсеру, пробудилась и защелкала Великая Машина. Мигание индикаторов и щелчки реле учащались, пока не превратились сумасшедшую круговерть света и звука.

Что-то неуловимо изменилось. Джонни сидел перед трюмо с огромным зеркалом с тряпкой в руке и тупо разглядывал свою удивленную физиономию. Только что здесь, на этом месте стоял его любимый компьютер, который он собрал буквально по винтику. Вот здесь, на полу, находилась кофеварка, а там, в углу - телевизор и кровать. И шторы были не такие, какие-то кисейные с финтифлюшками, плакаты висели так, что не видно было обоев, а тут какие-то другие, в полоску. Джонни потянулся пощупать эти странные обои, но был остановлен криком, раздавшимся над самым ухом: - Ах ты чертов черный паршивец! Тебе велели протереть зеркало, а ты лапаешь своими грязными руками мои чудесные шелковые обои. Грязная скотина, пошел вон. Джонни обернулся так резко, что чуть не упал со стула. Над ним нависал здоровенный белый мужик, с волосатым пузом, вываливающимся из семейных трусов и всклокоченными волосами.