Старый князь на своем конном заводе вывел лошадей, равных которым во всей Европе не сыщешь, скрестил английских рысаков с нашими, орловскими. Кузановы и стрелецких лошадей разводят, а это уж редкость, каких поискать. Их лошади на весь мир знамениты. Да и молодой хозяин в этом толк знает. Говорят, яблочко от яблони недалеко падает, — усмехнулся старый слуга, вспомнив, каким неугомонным был в молодости князь Михаил, пока не стреножила его юная цыганка.

— Подать коньяку! — раздался зычный крик из зала, и князь в нетерпении стукнул кулаком по столу. Старый слуга усмехнулся, покачал головой и бросился исполнять приказание хозяина.

А Таня все водила бедрами, все извивалась и трясла плечами. Танец ее был призван возбудить мужчину, пробудить в нем инстинкты, древние как мир.

И своего Таня добилась.

Взмахом руки Николай отпустил музыкантов, взял новую бутылку коньяка, поднялся из кресла и, подхватив Таню на руки, удалился в альков, отгороженный от зала тяжелой портьерой.

Музыканты же осторожно пробирались к выходу, стараясь не наступать на осколки хрусталя и фарфора. Лишь оказавшись на безопасном расстоянии от князя и его гостей, могли они успокоиться и решить, что вечер завершился благополучно. Уход их поторопила чья-то рука, метнувшая им вслед бутылку, которая пролетела на волосок от последнего из скрипачей и разбилась на тысячи осколков. Видно, кто-то из упившихся ценителей музыки осерчал на то, что аккомпанемент, под который он предавался плотским утехам, столь внезапно смолк.

В узких и тускло освещенных сенях, за которыми было спасительное крыльцо, музыканты дружно и с облегчением вздохнули.

— Слава тебе, господи, мы не увидим князя до вечера, а там, глядишь, и похмелье пройдет, — сказал старший цыган. — По утрам с раскалывающейся головой да с пересохшей глоткой он всего страшней.

— Да, что-то нынче он был мрачнее тучи. Видать, наскучила ему его нынешняя зазноба, — сказал второй скрипач устало.