— Что вы об этом думаете?
Врач не скрывал своего беспокойства.
— Я опасаюсь худшего, — сказал он. — Надо пойти предупредить г-жу де Фешер.
Почти бегом оба спустились на первый этаж, где находились апартаменты баронессы. Баронесса еще не вставала. Через дверь они поделились с ней своей тревогой.
— Я сейчас поднимусь, — крикнула она им. — Когда он услышит мой голос, он ответит!
Она вышла полуодетая, в шлепанцах на босу ногу и поднялась по лестнице, приговаривая при этом:
— Если принц не ответит, надо высадить дверь. Может быть, у него сердечный приступ… Небольшое кровопускание ему поможет!
У двери любовника она крикнула:
— Монсеньер!.. Откройте, монсеньер!.. Откройте же!.. Это я, монсеньер!..
Но так как ответа не было, она сказала Леконту:
— Скорее, скорее! Надо выломать дверь. Идите за Маноби и скажите ему, чтобы принес какой-нибудь инструмент…
Вскоре офицер домашней охраны с помощью железной кувалды вышиб створки двери.
Баронесса и трое мужчин вошли в комнату. При свете догоравшей около кровати свечи они заметили герцога, прислонившегося к внутренним ставням, совершенно неподвижного и в позе человека, который к чему-то прислушивается. Доктор Бони устремился к нему и вскрикнул: герцог Бурбонский, отец герцога Энгиенского, последний из Конде, был подвешен к оконному шпингалету при помощи двух платков…
Преступление или самоубийство?
На первый взгляд все заставляло думать о самоубийстве: запертая изнутри дверь в комнату, ничем не нарушенный порядок в комнате, отсутствие на теле каких бы то ни было следов жестокости.
И, тем не менее, с точки зрения доктора Бонн, версия самоубийства неприемлема по многим причинам. Как гласит поговорка, «чтобы повеситься, надо набросить себе на шею петлю». А между тем именно этого герцог сделать никак не мог. Сломанная ключица не позволила бы ему поднять левую руку; к тому же после битвы при Беристене в 1795 году, где он потерял три пальца, ему нелегко было пользоваться правой рукой. Таким образом, трудно представить, как он мог сам сделать из платков достаточно замысловатый узел?