В снарядах тоже не было недостатка. Их заменяла галька, собранная на берегу Белой. За ней снаряжались специальные экспедиции.

Основательно подготовившись, мы занимали командные пункты.

— Товарищ генерал, ты готов? — спрашивал меня Ахмадей.

— Готов, товарищ генерал! — отвечал я.

— Генерал, я наступаю, — объявлял Ахмадей и открывал методичный огонь. Потом настильный. Потом кинжальный.

Обстрел, как правило, продолжался долго. Во всяком случае, дольше, чем бывало уговорено.

— Генерал Ахмадей, теперь моя очередь, — напоминал я.

— Генерал Мансур, молчи. У меня ещё не вышли снаряды, — отвечал он.

— Генерал Ахмадей, мне так неинтересно, — настаивал я. — Мне тоже хочется вести огонь…

Но Ахмадей не слушал меня:

— Попал в твой танк, выводи его из строя! Эй, кому говорят! Генерал Мансур, оглох ты, что ли?

— Генерал Ахмадей, заканчивай артподготовку, — упорствовал я. — Прицел пять. Шрапнелью, огонь!

Тут же Ахмадей начинал нервничать:

— Генерал Мансур, прекрати огонь! В ухо заеду!

Правду сказать, Ахмадей не любил признавать поражения. Если его «войска» терпели поражение, он немедля пускал в ход кулаки против «командующего» вражеской армии, то есть против меня. Зная эту привычку Ахмадея, я не особенно настаивал на своих победах.

И вот однажды в самый разгар игры к нам подошёл новый мальчик. Чистенький такой, беленький. Будто его только что вымыли в ванне и пустили погулять. И ещё было непонятно, откуда он взялся на нашем дворе.

Он стоял рядом, засунув свои чистенькие руки в карманы брюк, и молчал. Хотя бы слово сказал или в игру попросился! Уж не говорю, чтобы поздороваться или кивнуть головой. Стоит, надув губы, и молчит. Сразу видно было, что он пренебрегает нами и превосходство своё показывает.