Лежа в постели, Колька потихоньку, чтобы не разбудить деда, отбил в стену: "С-п-и н-а-б-и-р-а-й-с-я с-и-л тчк з-а-в-т-р-а с-т-а-р-т".

Но вот сам заснуть он как раз и не мог.

Колька лежал неподвижно под одеялом и крепился изо всех сил: ему вдруг стало жаль родителей и деда Гришу. Он только сейчас по-настоящему осознал, как их любит. Оказывается, при расставании чувствуешь одновременно и грусть и радость так остро, что кажется, заплачешь - станет легче.

Он думал о завтрашнем дне, об испытании аппарата Саш-киного брата.

Портрет Гаврилы Охримовича висел над кроватью деда Гриши, напротив. Месяц, заглядывая в комнату, освещал его.

Прадедом, то есть глубоким стариком, он на портрете не был. Это молодой дядька, плечистый, крепкий, ладный, гимнастерка на нем чуть не лопалась, да она, вероятно, и разъехалась бы по швам, если бы не стягивалась туго крест-накрест ремнями.

Гаврила Охримович был таким напружиненным, что казалось он вот-вот шагнет из портретной рамки. С шашкой! С наганом!.. Когда долго смотришь на него, кажется, что он оживает. Губы, усы, крючковатый нос неподвижны, а глаза...

Гаврила Охримович смотрел с портрета на Кольку так, словно хотел сказать: "Ну-ну, правнучек, не робей, действуй!"

ПОЕХАЛИ!..

Утро выдалось ясным и прохладным. Лето было на исходе, начинался один из тех удивительных августовских дней, когда и солнце греет, и чувствуется студеность приближающейся осени. Цветы, деревья, травы источали медовый запах. Воздух был чист, свеж и густ ароматами.

Солнышко едва поднялось над домами, в Красном городе-саде стояла воскресная тишина. Буравили ее изредка лишь нетерпеливые рожки мотороллерщиков, которые привезли к домам хлеб, молоко, творог и теперь ждали покупателей.