День и ночь над городом плыли пароходные гудки. Торжественные, и бархатистые, и чуть хрипловатые, простуженные где-то в сырых широтах Атлантики.

— У каждого парохода свой голос, — говорил Тошке боцман Ерго — хозяин Старой гавани. — Пассажирский должен красивый голос иметь, приятный, как у артиста в театре. Военному какой голос надо? Никакого не надо. Ему сирены хватит. Ему петь некогда. Буксир, тот всегда злится. Работа тяжелая, весь в мазуте, красоты у него в жизни нет. Вот и кричит, как старуха Марго, которая моет чашки в кофейне на Трапезундской улице.

Ерго был черным, словно буксир, у которого тяжелая работа и нет в жизни красоты. Казалось, солнце прокалило его кожу до самых костей. Тошка впервые увидел боцмана, когда тот, по пояс голый, мускулистый и ловкий, ловил брошенную с «Красного Батума» чалку.

У Ерго не было ноги. Вместо нее деревянная култышка с толстой набойкой, вырезанной из автомобильной шины. По асфальту боцман ходил быстро и уверенно, лишь слегка ныряя правым плечом. А вот на гальке култышка скользила, и Ерго сердился.

Мокрый линек с тяжелым шаром на конце пологой дугой прочертил воздух. Ерго вскинул руки, чтобы поймать его, но култышка скользнула, и он промахнулся.

— Черт тебя забери! — выругался боцман.

На буксире рассмеялись. Оплетенный веревкой шар, стукнувшись о берег, покатился к воде. Тошка подбежал и наступил на него. Весельчак с буксира изо всех сил дернул линек, и Тошка покатился по гальке. Команда «Красного Батума» просто стонала от хохота.

— Эй, олан

— И он показал два черных, увесистых кулака, На буксире стихли.

Снова просвистел в воздухе линек. На этот раз Ерго поймал его. Толстый мокрый канат выползал на горячую гальку нехотя, как сонная змея. Ухватившись за петлю, боцман потащил канат к причальной тумбе.

— Иди, втоРой конец лови, — сказал он Тошке. Сможешь?