Мы сидели с Борисом Белобрысом под плетнём и с наслаждением грызли морковку. Теперь я уже и не помню: была ли это фамилия — Белобрыс или Бориса так дразнили, потому что он был на самом деле белобрысым. Свидетели нашего пиршества — подсолнухи, кукуруза и широколистые лопухи — стояли молча вокруг и закрывали нас от посторонних взоров. Это было необходимо, так как морковку мы добыли не совсем честным путём. Борисова мать заставила его прополоть бурьян между грядок, но ничего не говорила о прореживании моркови. Это мы с ним сделали по собственному разумению.

— Когда ей просторно, она крупнее растёт, — уверял меня Борис. — Только ты матери не говори… Она страсть как не любит, когда мы самовольничаем на огороде. Вас, говорит, шестеро, и если каждый будет своевольничать, так осенью и собирать нечего будет… Ну да ничего, мы ведь только по маленькому пучочку…

Морковка была ещё мелкая и безвкусная, но я сказал:

— Как мёд…

— Ещё слаще… — не согласился Борис.

— Слаще мёду ничего на свете не бывает! — возразил я.

— Нет, бывает…

— Сахар?

— Нет… Не сахар и не леденцы… — ответил Борис и загадочно усмехнулся.

Я начал называть подряд все известные мне в то время сладости.

— Арбуз? Дыня? Груши? Печёная тыква? Нет? Тогда ты просто всё выдумываешь… Нету ничего на свете слаще мёду, — сказал я решительно.

Борис засмеялся и вдруг огорошил меня:

— А щиколад?