Уве знает: пока он тут, Боцман не очень волнуется. Он чует: Уве что-то затеял, чтобы помочь ему.

Через десять, ну, самое большее через двадцать минут Пут Брезинг будет уже здесь. Уве представляет себе, как буксир на всех парах — под носом у него белые усы — примчится сюда и как он снимет со льда Боцмана.

Но пока-то буксир стоит у причала, а Пут Брезинг ничего и не подозревает о случившемся. Он стоит у трубы, рядом с ним кочегар Ян. Оба обыскивают глазами набережную и большую площадь за ней.

— Вот ведь разбойники! — говорит Пут Брезинг. — Никогда им больше собаку не дам. Я же им наказал: надолго не пропадайте! Нам скоро отчаливать. Корабль на подходе.

— Заигрались, вот и позабыли всё на свете, — вступается кочегар Ян.

— Нет, в первый и последний раз я отпустил с ними собаку, — говорит Пут Брезинг.

Широкий нос его — красный. Да и лицо красное. И сердитое. Он стоит на палубе буксира, плечистый, сильный — настоящий китобой. В тёплых сапогах и меховой куртке.

— И чтоб собачонку одну никогда больше на берег не пускать!

— А сейчас-то что нам делать? — спрашивает кочегар Ян. — Пора отчаливать. Ещё четверть часа, и пароход будет на рейде. Ждать больше нельзя.

— Три минуты ещё подождём, — отвечает ему Пут Брезинг, взглянув на позолоченные часы портовой башни.

Проходит минута, и большая стрелка, дёрнувшись, чуть-чуть передвигается.

Пут Брезинг снова смотрит на волнорез.

Никого там нет.

Нет маленького Боцмана.

Нет и Катринхен.

Катринхен лепит снежную бабу. В портовом переулке она встретила стайку ребятишек. Они катили снежные комья для большущей снежной бабы. А потом они всунут ей нос — морковку и чёрные-пречёрные глаза — угли. И ещё ей наденут на голову дырявую-дырявую шляпу. Вот и живот готов. Он белый-белый, как снег.

Катринхен подобрала кусочки кирпича и вдавливает их в белоснежный живот — это пуговицы.