Я вырывалась, укусила его до крови, и он разжал пальцы. Повернувшись к нему лицом, я крикнула:

— Я не воровка! Я вам заплачу за все, что съела!

Тут как раз появилась госпожа Джамиля, а женщины с верхнего этажа вышли на балкон и, перегнувшись через перила, принялись честить торговца такими словами, каких я в жизни не слыхала. Одна принцесса, не найдя, чем бы в него запустить, даже швыряла мелкие монетки и кричала:

— На, вот тебе твои деньги, сам ты вор, сукин сын!

Женщины так его заклевали, что он и слова сказать не мог, стоял столбом под градом монеток, пока госпожа Джамиля не взяла меня за руку и не отвела наверх. А я, помнится, все еще сжимала в кулаках изюм, я его не бросила даже тогда, когда торговец драл меня за волосы и стегал ремнем.

Но мне вдруг стало очень страшно, а может, навалилось сразу все, что случилось со мной за последние дни, вспомнилось, как Лалла Асма упала, как Зохра меня выгнала и украла мои серьги. На лестнице я расплакалась, да так, что и идти не могла. Госпожа Джамиля была не выше меня ростом, но ей пришлось нести меня наверх, как маленькую. Она шептала мне на ухо: «Доченька, доченька моя», — а я плакала все сильней оттого, что в один день потеряла бабушку и нашла маму.

Наверху поджидали принцессы (про себя я их иначе не называла, даже когда поняла, что никакие они не принцессы), и все стали целовать меня, ласкать и подбадривать. Спросили, как мое имя, и повторяли друг дружке: «Лайла, Лайла». Потом они принесли мне крепкого чаю с медовыми пирожками, и я съела столько, сколько смогла. После этого мне устроили постель из подушек на полу в комнате, где было темно и прохладно, и я сразу уснула, не замечая царившего в гостинице гвалта; во дворе играло радио, и скрипучая музыка убаюкивала меня. Вот так я и вошла в жизнь госпожи Джамили, акушерки, помогавшей девушкам в беде, и ее шести принцесс.