Зубейда любила ходить со мной в ряды, где продавали ткани. Она выбирала ситец на платья, на покрывала. Зубейда была высокая, тоненькая, с молочно-белой кожей и черными как смоль волосами. Она заворачивалась в отрезы, выходила на свет: «Ну, как я тебе?» Я задумывалась, прежде чем ответить. Произносила с расстановкой: «Красиво, но темно-синий цвет пойдет тебе больше».

Продавцы меня уже знали. Они привыкли, что я отчаянно торгуюсь, как будто это мне платить. И плохой товар подсунуть не могли, меня им было не провести, и этому Лалла Асма научила. Как-то раз я не дала Фатиме купить золотую подвеску с бирюзой.

— Да ты посмотри, Фатима, камень-то не настоящий, это крашеная железка. — И я постучал камнем о зуб. — Слышишь? Он внутри пустой.

Торговец рвал и метал, но Фатима его отбрила.

— Заткнись. Моя сестричка всегда верно говорит. Скажи спасибо, что я не отвела тебя в участок.

С того дня принцессы и вовсе надышаться на меня не могли. Они всем рассказывали о моих подвигах, и теперь даже торговцы с постоялого двора почтительно кланялись мне. Иной раз приходили просить, чтобы я за них похлопотала перед той или другой женщиной, пытались умаслить подарками, но я-то видела их насквозь. Я брала у них конфеты и пирожки, а потом говорила Фатиме или Зубейде: «С этим держи ухо востро, он точно мошенник».

Госпожа Джамиля про все всегда знала. Не говорила ничего, но я понимала, что ей это не нравится. Когда я шла что-то купить или увязывалась за одной из принцесс, она провожала меня долгим взглядом. Спрашивала Фатиму: «Ты водишь ее туда?» Это звучало как упрек. Порой она пыталась удержать меня дома, засаживала за уроки, заставляла писать, решать примеры, учить законы природы. Она хотела научить меня писать по-арабски, вообще строила планы на мой счет.

Но я все ее слова пропускала мимо ушей. Свобода вскружила мне голову: слишком долго я жила взаперти. Пусть попробует кто не пустить — убегу, только меня и видели.