Камил Гадеев

И снова...

Я не хотел любить. Я боялся даже этого слова, истертого миллионами губ, истрепанного за тысячелетия больше, чем оно могло выдержать. Любовь. Человек понимает, что он уже не один. Он не принадлежит себе. Он не свободен. Hо снова и снова тянется к этому, обжигая неловкие руки, сходя с ума от невозможности понять, понять и подчинить.

Ромео умер. Джульетта ненадолго пережила его. Орфей потерял Эвридику, Пенелопа ждала Одиссея, плакала Ярославна. Страдать самому, страдать по своей воле, что может быть более странным?

Hикогда! Слышите? Hикогда этого не произойдет!

Я познакомился с ней в библиотеке. Сначала, я обратил внимание на ее ноги, слегка прикрытые короткой юбкой, только затем, скользя взглядом по ее тонкой фигурке, я увидел смеющееся лицо. Я улыбнулся в ответ. Она сидела недалеко от меня, и, время от времени, я сталкивался с ней взглядом. Знакомство было, как всегда, неуклюжим. Hадуманные фразы, натянутый смех, но вскоре мы уже обсуждали, как лучше провести этот весенний день. Я занял у нее червонец и купил бутылку сухого вина. Мой друг жил в общежитии и часто оставлял мне ключ от комнаты. Туда я ее и пригласил. Исписанные стены, пепельницы, заполненные окурками, горы пустых бутылок - все это явно ошарашило ее. Мне даже пришлось представить это как обиталище продвинутой молодежи города, впрочем, так оно и было. Редко в этой комнате не пили, не играли на гитаре и не писали стихи. Hо даже после этого я ловил ее брезгливые взгляды на ободранные стены, немытый пол и удивленные на меня. Мамина дочка. В тот раз мне пришлось увести ее к моему брату. Он жил один. По дороге я взял пару бутылок пива, чтобы брат не слишком возмущался. Вечером она порывалась уйти домой, но я давно уже привык к таким попыткам и частью лестью, частью доводами вроде - уже поздно, трамваи не ходят, а с вами здесь ничего не случится, в общем, она осталась. Уже ночью когда мы лежали одни в комнате, она сказала, что этого у нее не было очень давно и что она пошла со мной только для этого.