Колючки разрослись непомерно и иногда больно цепляли за ноги, а порой, как живые, обматывались вокруг лодыжек и заставляли останавливаться, чтобы их распутать. е то, чтобы они росли гуще - но зато стали гораздо массивнее и длиннее и через некоторое время начали напоминать молодые деревца жуткого вида. Глядя на них, Д'мон грезил о яблоках, грушах, хотя бы боярышнике каком-нибудь, но поесть в этом мрачном подлеске, увы, не представлялось возможным.

Хлоп!

Еще громче, даже голодный желудок, исполнившись новой надежды, замолчал. Д'мон все дальше углублялся в этот мрачный лес - уже не подлесок и подслеповато щурился в сгущающемся сумраке. В воздухе витал какой-то невозможно отвратительный запашец, и исходил он, определенно, от этих черных скорченных скелетов - деревьев. Подойдя к одному из них вплотную, он разглядел, наконец, источник запаха. У самого основания ствола, там, где тот разрывал белесый грунт, между корой и почвой маслянисто переливалась какая-то странная субстанция. Впрочем, тут все было странным. Воображение тут же вызвало в памяти образ пересохшего родника, чудесным образом наполнившегося влагой во время сна на нем, и, превозмогая отвращение, Д'мон ковырнул пальцем эту полупрозрачную, как и все вокруг, кроме деревьев, мерзость. Запах усилился, а на пальце осталось чуть-чуть вещества. Глядя на этот пустынный "мед", герой наш вспомнил, до чего же ему хочется есть. Забив на ожившие вдруг детские запреты не тянуть в рот всякую бяку и стараясь не дышать носом, Д'мон облизал палец. Безвкусно. Или, вернее, безвкусно как растительное масло. Желудок откликнулся голодным рыком. Он явно требовал своей доли. Уже не в силах сдерживаться, Д'мон пригорошнями отправлял в рот полужидкую массу, пытаясь не думать о том, что его тут же вырвет, стоит лишь вдохнуть еще раз этот запах.

Хлоп!