- Отлично, - сказал папа. - Переодевайся, Карим, - и обернулся к маме. Он хотел, чтобы она тоже стала свидетелем того, каким уважением он пользуется в обществе. - Хорошо бы и ты пошла, Маргарет.

Я рванул на второй этаж переодеваться. Из своей комнаты, от пола до потолка оклеенной плакатами, я слышал, как они спорят внизу. Интересно, уломает он маму? Надеюсь, что нет. Без неё отец чувствовал себя более раскованным. Я поставил одну из своих любимых пластинок - "Positively Fourth Street"2 Боба Дилана, чтобы получить заряд хорошего настроения на весь вечер.

На сборы ушло несколько месяцев: я перемерил весь гардероб. В семь часов я спустился вниз, одетый в костюм, как нельзя более подходящий для вечера у Евы. Бирюзовые брюки клеш, синяя с белым прозрачная рубаха с цветочным узором, синие замшевые ботинки с "кубинскими" каблуками3 и алый индийский жилет с золотой вышивкой. На голову я повязал ленточку, чтобы усмирить жесткие курчавые волосы до плеч. А умылся мылом "Олд Спайс".

Папа ждал у двери, руки в карманах. Он был в черной водолазке, черной куртке из искусственной кожи и серых брюках от "Маркса и Спенсера"4. При виде меня он занервничал.

- Попрощайся с мамой, - сказал он.

Мама смотрела в гостиной "Стептой и сын" и понемногу отъедала ореховый крем из баночки, стоявшей перед ней на пуфике. Это был целый ритуал: она позволяла себе ложечку раз в пятнадцать минут. По этой причине взгляд её беспрестанно метался между циферблатом и экраном телевизора. Потом она вдруг теряла самообладание и жадно набрасывалась на источник мучений, за пару минут поедая весь крем.

"Неужели я не заслужила такой малости", - говорила она, оправдываясь.

При взгляде на меня лицо у неё вытянулось, как у папы.

- Не позорь нас, Карим, - сказала она, отворачиваясь к телевизору. Вырядился как Дэнни Ла Ру5.

- Ага, а тете Джин можно, да? - возразил я. - У неё волосы голубые.