За этим их и застала мама-жена.

Лишь выплюнув "не подходи ко мне", сгребла смиренную Танечку, и, прихватив вещей, умчалась к своей родне. Побоявшись позора, поведала им историю, в меру внятную, про измену и дела квартирные. Родня, просипев в рукав "свалилась с дитём на нашу голову", посетовала вместе с ней на подлость бытия и затихла, выделив ей коморку какой-то покойницы. Бабье-то дело хоть и слёзное, да не хитрое.

Всё бы ничего, но Таня, доселе тихонькая, забеспокоилась. Бессловесная кроха, она как будто изнывала от чего-то неописуемо тоскливого, рыдала так горько, что соседи заявляться стали - "мучишь ты её, что ли?!" "Да она сама орёт, будь неладна, орёт и всё тут!" - оправдывалась та, тая подозрения.

***

Владимиру Ивановичу стало тем временем совсем худо. Дни его смешались с ночами в едином вареве. Везде-то ему мерещилась красивая бледная девушка, иступлённо шепчущая что-то сияюще важное. "Таня, Танечка моя! Вернись ужас родной мой, любовь моя, кровь истинная, изо Тьмы во Тьму текущая, новой Тьмой прирастающая!" - твердил он, лёжа на кровати в окружении дочуркиных тряпочек и погремушек.

"До-чурка... До чура... А чураюсь ли до? А после? Горе мне, горе...", трясся Владимир Иванович, раздирая в клочья плюшевого мишку.

"С Таней всё ясно" - думал он в минуты спокойствия - "но кто эта страсть, жена моя? Знать, Земля она, Мать-Сыра Земля. Родит, а сама-то что ведает? Лишь саму себя и ведает. Hо Солнце коснётся Земли... Солнце Земли коснётся..." - так говорил он, опять уходя в безутешные сны о шепчущей девушке Тане. Всё её, билось в его голове взбесившейся крысой.

А жена его тем временем сгинула. Родня просекла, что Танюша больше не плачет и просочилась в коморку. Тогда только поняли, что женщина здесь не живёт. Голодная девочка оказалась вполне жива и досталась на временное житьё одинокой двоюродной тётке не без странностей, жившей там же. "Сбежала!" - без лишних споров решили все, припомнив многие прошлые похождения горе-матери.

Так Танюша и сделалась сиротой.