Ладька перешел на красивое протяжное звучание. Смычок его казался бесконечным. Он его тянул и тянул, и смычок все не кончался. Ладька едва не зацепил Андрея смычком. Случайно или не случайно - понять нельзя было. И Ладька после красивого и протяжного легато перебросил смычок за подставку скрипки, где концы струн крепятся к держателю, потом - обратно, где смычок занимает на скрипке свое обычное место: скрипка смешно вскрикнула по-ослиному.

Павлик смотрел на Ладьку с восхищением, хотя и понимал, что подобный поступок не должен заслуживать одобрения. Маша отошла к "оловянным солдатикам". Она будто хотела защитить их от того, что могло произойти. Очки на ней перекосились, и это еще больше подчеркивало ее собственную беспомощность. Глаза были широко, неестественно открыты.

- Стану трубадуром, - сказал Ладька. - Буду слагать песни о любви. "Спустилась ночь над Барселоной..." Или что-нибудь о прекрасном Провансе.

- Перестань паясничать, дурак! - Губы Андрея были плотно сжаты, лицо побледнело. Глаза сделались узкими и зелеными. Слова эти он сказал совсем тихо, едва слышно, почти не разжимая губ.

- Тьфу на вас! - крикнула Ганка и решительно двинулась на Андрея и Ладю.

За Ганкой двинулся и Дед.

Распахнулась дверь класса, и в дверях появилась Кира Викторовна. Ладя и Андрей опять стоят - смычки в руках, будто шпаги. Между ними стоит Дед, выпятил живот, на лице гордость - в решительную минуту он показал себя решительным человеком. Так, во всяком случае, должна подумать о нем Кира Викторовна, потому что Ганка скромно отошла в сторону.

- Значит, опять ослиный мост?

Кира Викторовна подошла к Ладе и Андрею. Они молчали. И она молчала. Потом достала из кармана ключ и спокойно сказала Ладе:

- Как в прошлый раз? К директору?

Ладька кивнул. Надо соглашаться.

Павлик подошел к Ладе и пожал ему руку. Павлик все умел делать вовремя. И "оловянные солдатики" были счастливы: авторитет Деда остался незыблем.