Уж, разумеется, не привольное житье среди имперских тайн… Башню оно означает. Высокую, с толстыми стенами. С решетками на бойницах, в которые не пролезет и кошка. А мелочи, вроде обстановки в камере, качества кормежки и возможности погулять по дворику форта зависят не столько от базилевса в столице, сколько от местного коменданта. А тот совершенно не настроен злить ту, к которой еще может снизойти милость Господня.

Комендант поступил просто — сунул узницам под нос полученные из столицы инструкции. Дочери императора — значит, грамотные. Пусть читают. И — не обижаются, а ценят человека, который сделает для них все, что не запрещено приказом святого и вечного базилевса!

Значит, пища с его, коменданта, стола. Значит, будет заглядывать, спрашивать, есть ли просьбы. Просто — разговаривать. Никому другому нельзя! Кроме него — только священник, и только для исповеди. Врача — не пускать. Друг с другом поговорить тоже нельзя. Сестра Августина еще спросила:

— А книги?

Услышав ответ — «Только Библия», вышипела:

— Переменит Господь счастье племянничка, оскоплю гадину…

Еще оглянулась, когда разводили по разным башням.

— Помни, сестра — у тебя есть я! Ты не одна!

Больше ее голоса услышать не пришлось. Видеться — виделись. Выпускали опальных базилисс морским воздухом подышать. Не во дворик, на крышу башни. Августину на свою, Анастасию — на свою. Докричаться можно, но тогда прогулки на разные часы разнесут. А так хоть рукой помахать можно. А еще можно у коменданта спросить, как сестра обретается.

— Очень скучает, — сообщал тот. — Спасается тем, что папирус вытребовала, перо да чернила. Пишет. В том числе — письма тебе. Передать не могу. Приказ.