- Художник, - говорит он.

- Что? - спрашивает ещё не понимающий ничего художник.

- Я с тобой сейчас...знаешь, что сделаю? За спиной! За моей спиной такое дерьмо рисуешь, тля!

Тут даже Лёша опешил и начал осторожно огибать братца. И на третьем шагу он рванулся вперёд, выхватывая из цепких, стальных рук измочаленный лист. Hа четвёртом он уж был в полёте ласточкой по направлению к прихожей, а на пятом - выставлен вон.

И, надо сказать, тогда Лёша немного повредился рассудком. Понял, что в своей бесконечной гениальности сделал что-то совсем не то. А что? Так он и останавливал прохожих, - показывал эту свою порнографию, торопливо прятал, выслушивал оскорбления. Мне он жаловался за розовым крепкым, святым:

- Практикантка тоже ушла! И родственники хотели тузить! И даже самый последний алкаш меня за эту карикатуру пытается избить!

- Я думал, что смогу хотя бы опубликовать карикатуру. Hо мне позвонил редактор и заявил, что никогда больше не опубликует моих рисунков. У меня была договорённость с одной девочкой, она учится на журфаке, я ей даю эксклюзивный материал по своим выставкам. Даже от ксерокопии она пришла в такой ужас, что решила больше никогда со мною не разговаривать.

- "Как вы могли!" - всхлипывала она. - "Как вы могли изобразить меня так гадко, так ужасно?"

- И тут я прозрел. Все эти люди видели _себя_ в этой карикатуре, они считали, что крючковатый нос - их; считали кривой рот - своим ртом; считали, что у них такой ужасный взгляд, - словно у лесного жителя: исподлобья. Я рассказал об этом своей ученице, и она, естественно, с недоверием и смешком - попросила показать ей набросок. Она была хорошая девушка и уверила меня, что ничего не случится. Была. "Гад!" - крикнула она мне в лицо, расхохоталась, развернулась и убежала в слезах.

- Они. Видели. Себя. Hичего тут не поделаешь.