— Это, я считаю, Полина, неправильно, что вожатого в пионерской газете продёргивают. Это, я считаю, надсмешка. Мою воспитательную работу можно критиковать, но где? В закрытом помещении, у начальника на собрании, а не так…

Мама Карла ему:

— Сердца у вас нету — у меня ребёнок неизвестно где!

А Гера, он своими делами поглощён, и он ей:

— Ничего. Найдётся. Куда он денется-то…

Как — куда? А речка?

И у мамы Карлы глаза такие сделались, что Гера, если бы увидал, примолк бы. Но нет — семенит за Полиной, а она, как Пётр Первый на верфях, аршинными шагами так и летит, да только сама не знает куда…

— Эту речку курица вброд перейдёт, — говорит Гера. — А вы мне лучше скажите, кто этот мешок рисовал?

— Гера, я сейчас ничего не помню… Поймите меня!

— А стишок кто?

— Стишок, кажется, я… — без выражения, механически, сообщила Полина Гере, потому что увидела — мы около неё стоим.

— Вы что, ребята? Знаете что-нибудь? Говорите!

— На кухне он… — начал было Женька, а Полина сразу:

— Кто? Кто?

— Да кто же, Карлё… там… Сидит с киселём. То есть Варелик… Вале… Варе… — Женька сбился. Он и перетрусил, произнеся: «Карлё…», и запутался, и умолк.

Тогда Шурик за него объяснил:

— Сын ваш, Полина, он на кухне сидит у тёти Моти и кисель ест из миски…

— Женька у него просил, а он ему не дал, и правильно сделал, — прибавил я, чтобы было посмешнее.

— Но было не до смеху.

Полина моего юмора не оценила, Гера своё что-то думал, только Женька глянул на меня сердито и буркнул:

— Всегда ты выскакиваешь… Очень ты ехидный! Дождёшься!

— От тебя?

— Узнаешь!