— Смотри, козёл, если про свой отряд карикатуру нарисуешь, ума дадим!

Да я и не умел тогда рисовать людей, тем более смешных, какие нужны для карикатуры. У меня получались только корабли, бурное море, скалы, старинные пушки, знамёна и дым боя… А ещё самолёты и вообще — война.

— Тебя первого нарисую, — сказал я Сютькину, — вот с таким носярой, уши как у осла, и сидишь ты в луже, в самой серединке, весь в грязи…

А мы тогда знаешь чего?

Да ты сам ничего не знаешь!

Увидишь!

— А чего смотреть-то? И ты лучше за одного себя говори, а то сразу «мы! мы!». Это и коровы мычать умеют!

— Ну! — запыхтел Сютькин. — Ну, погоди теперь… А что «погодить» — этого он никак придумать не мог.

Так мы с ним и стояли, оба вытянувшись в струнку, нос к носу и сжав кулаки, лица сделав решительные, жестокие и грозные… Однако постояли, постояли и… и разошлись. Куда он — не знаю, а я — на веранду совета лагеря, где газету изобретали…

Но я снова забежал вперёд. Всё тут сказанное будет чуть позже, а теперь я всё ещё на лужайке, в строю вместе с другими.

Громко командует наш Гера, идут выборы…

Меня тогда никуда не выбрали. Да я и не хотел никуда, только не понравилось мне, как всё это было. Просто взял Гера да и назначил всех сам. Ничего себе.

А с Сютькиным этим я ещё на медосмотре стыкнулся и потом в автобусе чуть не подрался: он меня от окошка отпихивал. Я это место раньше его занял и не ушёл и не пустил его. Он меня толкнул, я его. Ну, он и отлетел и давай грозить, что, мол, он мне ещё покажет, когда приедем. Я тогда же подумал: хорошо бы нам не вместе попасть, а в разные отряды! Но мне всегда не везёт. Ладно, как-нибудь проживём… А про тот медосмотр я ещё расскажу особо.