Антон Иванович сошелся с секундантом посередине поляны, и они начали обговаривать детали поединка. Мы с Иваном стояли на своей стороне и обсуждали Чирикова.

— Кажись тот самый и есть, из 11 Псковского, только мордой и постарел, бакенбард отпустил. Ишь как смотрит-то зверем, сожрать готов. Бей его, ваше благородие, не сомневайся, его даже Суворов-Рымнинский за зверства над солдатами и пленными турками корил. Пустой человек.

— Чего это они тянут? — спросил я, наблюдая за оживленным разговором секундантов.

— Мало ли чего, — ответил на мой риторический вопрос солдат, — Антону Иванычу след твой интерес блюсти, ты всё-таки его потомок!

— Пойди, послушай, о чем они там спорят, — попросил я.

— Это можно, — согласился Иван и подошел к секундантам.

Чириков, между тем, попугав меня горящим взором, отвернулся и рассматривал старинный острог, где я, столкнувшись с сектой сатанистов, чуть не погиб и, кстати, спас беглого солдата Ивана, который теперь для конспирации изображал моего слугу.

Послушав разговор секундантов, солдат вернулся ко мне:

— Батальонный не хочет сюртук снимать, а наше их благородие одетым драться не допускает. Секундат ихний говорит, что полковник свежести боятся, а какая нынче свежесть — теплынь!

— Какая разница, — удивился я, — пусть в сюртуке стреляется.

— Видать, есть разница. Может, он под него панцирь надел! Скверный человек батальонный, может и на военную хитрость пойти.

— Разве на дуэли такое возможно? — поразился я. — Он же честь потеряет!

— Можно потерять то, что есть, а чего нет, не потеряешь, — сделал неожиданный для меня философский вывод солдат.

— Это понятно, но если такое узнают, он сделается изгоем, его ни в один приличный дом не пустят.

Иван хотел что-то ответить, но не успел. Секунданты окончили переговоры и разошлись.