Он осторожно сыпал порошок из коробки в консервную банку, когда я, лихо вбегая на крыльцо, зацепил деда за локоть.

Порошок взвился и, подхваченный ветром из раскрытой двери, влетел мне в глаза.

Я заорал, бухнулся на пол... Мне казалось, что это сделано специально. Я ругался непонятными по малолетству, злыми словами, думая, что кончилось какое-то моё главное, то ли жизнь, то ли свет, а может быть и всё вместе.

Сквозь слезы я видел сияющие точки, похожие на злые фонарики, причиняющие невыносимую боль.

Уже после, когда всё оказалось не таким и страшным, а дождевая вода вымыла ужас из глаз, я все равно сердился на деда, заводясь от его трясущихся, от волнения, костлявых рук.

Всю жизнь я помнил этот случай, он убил во мне доверие к окружающему миру, поселил тревогу за оправданность моего присутствия в нем.

Зря я дулся тогда. И сейчас нам некого винить, кроме самих себя.

Когда становится темно, я гашу костер и иду в дом.

Hад комодом приколот пучок засохшей мяты, лежат пуговицы в синей конфетной коробке, желтеют фотографии под вологодскими кружевами. Hа стенах те же снимки в серебряных рамочках.

Шатаясь от выпитого, я испуганно смотрю на лица, а потом рефлекторно тянусь к пустому термосу.

Молчаливо и укоризненно глядят родственники. Что они знают о будущем, если навсегда остались в прошлом?

Золотые фонарики слишком красивы, их чересчур много, может быть, по одному на каждого жителя Земли, а может быть и больше. Имеют ли умершие право на свой персональный ковчег? Вместилища, поджидающие, когда бегунок цивилизации упрется, наконец, в неминуемый ограничитель?

Они опустятся к нам, засветят ласково или вопьются раскаленными углями в глаза мечтателей, убивая веру в лучшую долю?