Хриплый голос Рорты бубнил за спиной, требовал, торопил. Конан ухмыльнулся.

– Спешишь поужинать, приятель? Тогда прикуси язык, если не хочешь, чтоб тебя услышали.

– Меня не услышат. Меня можешь слышать только ты. Кровь, кровь! Крр-роовь!

До верха башни осталось две длины копья, и Конан удвоил осторожность. Он карабкался по камням словно барс, запуская скрюченные пальцы-когти в щели меж гранитных плит; его стальной клык висел за спиной - нетерпеливый, жадный, жаждущий. Похоже, близость схватки лишала Рана Риорду разума - если у него было нечто похожее на разум.

Одна длина копья. Судя по голосам, наверху сторожили четверо. Разгоняя сон, они то вступали в перебранку, то вызванивали рукоятями мечей по панцирям нехитрую мелодию походного марша, то принимались хвастаться - кто сколько срубил шемитских голов да завалил шемитских девок. Конана это злило: Белит тоже родилась в Шеме и до того, как сделаться владычицей Черного Берега, побывала в лапах стигийцев. Вдруг солдаты смолкли, и через несколько мгновений он уловил звук откупориваемой фляги и потом - призывное бульканье. Вино! В горле у киммерийца сразу пересохло, перед глазами полыхнул яростный огонь; змеей проскользнув между зубцами парапета, он распустил узел на груди и поднялся, сжимая секиру в руках.

Стражей и в самом деле оказалось четверо. Двое стояли на противоположных сторонах башенной площадки, наблюдая за стенами, еще пара - у самых каменных зубцов. Эти, отложив копья и щиты, поочередно угощались из фляги - да так и застыли, когда перед ними возник обнаженный гигант с огромным сверкающим топором.

Конан, однако, не медлил. Он даже не стал поднимать секиру - ударил словно копьем. Острие вошло солдату пониже подбородка, угодив в нашлемный ремень; тот лопнул, шлем загрохотал по камням, а следом рухнул и его хозяин.