Третья Истребительная Больница.

Больной загипсован по гемитипу, с одной стороны: от пятки до подбородка.

Доктор просит ассистента этот гипс удалить.

Тот берет ножницы… Блаженный итог: — Да вы — моллюск! Устрица!

Случайные встречи бывших больных с докторами способны пронять до печенок. Камень зарыдает.

— Доктор, как же вы постарели! Да вы должны меня помнить, я у вас еще в старом корпусе лежала…

«Ну да, ну да, — раздражается и мямлит доктор. — Так почему ты–то жива до сих пор?»

Аптека.

Возле окошечка топчется дед.

— Растет и чешется, растет и чешется… Мне бы чего…

Действительно: рожа заклеена пластырем поверх ватки.

Аптекарша услужлива:

— Может быть, это?

— Не, это не берет… растет и чешется. Вот была штука… забыл, как называется… от той вроде ничего…

Аптекарша лезет вон из кожи:

— Вот очень хорошее средство.

Выставляет баночку. От «растет и чешется».

— Но это стоит девяносто девять рублей…

Дед в замешательстве. Еще топчется, но мыслями уже далеко от баночки.

— Не, я пока пойду еще переговорю с людьми…

Уходит. На лице аптекарши предупредительное участие.

Знойным августовским днем 2006 года, в самую жару меня вынесло к Первому мединституту, прямехонько к родной кафедре нервных болезней.

Все вокруг разогрелось и подрагивало; в своем комплексе ощущения немедленно перенесли меня на тринадцать лет назад, когда был такой же август и жарило такое же пекло.

Я только что закончил ординатуру, но меня обязали подежурить — не то в последний, не то в предпоследний раз. Ординаторы и интерны — публика совершенно бесправная. Поставили в график — и не вырубишь топором. Это не важно, что клиника еще закрыта и не принимает больных, и по городу не дежурит, что в отделении пусто, ни одного пациента — дежурь, и все. То есть просто просиди там сутки и занимайся, чем хочешь.