Но свет был слишком ярок, а ветер усиливался с каждым мгновением, и это настораживало. Быть может, не Конана-человека, воина пресветлого Илдиза, а того зверя-варвара, недоверчивого и чуткого, что обретался в его душе под тонким слоем опыта и привычек, полученных в странах юга, где жизнь была не столь суровой, как в Киммерии. И, невольно повинуясь дикой своей природе, Конан спал на спине, готовый в любой момент вскочить и ринуться в схватку, а рукоять обнаженного кинжала торчала в песке у правого его бедра.

Пальцы его сомкнулись на витом серебряном эфесе, веки дрогнули и чуть приподнялись. Свет, ударивший ему в глаза, не был ни призрачным сиянием луны, ни лучами восходящего солнца; над ним, раздуваемые ветром, метались факельные пламена, трепетал огонь, разожженный руками человека, и слышались человеческие голоса. Что-то темное, гигантское, спускалось к нему с небес, заслоняя облачную пелену, в разрывах которой просвечивали редкие предрассветные звезды.

Конан вскочил, вскинул клинок над головой, стремительной тенью метнулся к прибрежным утесам, но было поздно. Прочная сеть накрыла киммерийца, жесткий ее край ударил под колени, и он упал. Но не в песок! Сеть мгновенно стянулась, и теперь он беспомощно барахтался в воздухе, пытаясь рассечь прочные веревки кинжалом. Это почти удалось ему; каждый удар клинка расширял щель, и если б он мог нанести их еще два или три раза, то выскользнул бы из пут.

Но те, неведомые, с факелами, были опытны и предусмотрительны. Сеть поднимали быстрей, чем Конан орудовал кинжалом, огонь слепил ему глаза, и гортанные голоса в вышине становились все громче и громче. Потом что-то тяжелое, твердое и мягкое одновременно рухнуло на голову киммерийца, и он потерял сознание.

* * *

Его окатили водой. Соленая, отметил Конан; значит, он в море или около моря. Свет по-прежнему бил в глаза, но, чуть приподняв веки, он убедился, что видит не факелы и не луну - над горизонтом поднималось солнце. Было раннее утро, светлый глаз Митры стоял еще невысоко, но туч не оставалось и в помине; небо, подобное иранистанской бирюзе, голубело над Конаном от края и до края мира.