Но главное было не в этом; главное, что руки у него оказались свободны, ноги тоже не связаны, а три солдата с палками да короткими мечами Конана отнюдь не страшили. Он ухватился за ременные петли и разорвал их, словно тонкие веревки из конопли; потом дернул к себе, и два стража, левый и правый, с грохотом столкнулись, ударились шлемами и рухнули на палубу. Не успели они подняться, как Конан стоял уже на ногах, и пальцы его крепко сжимали палку с песчаным мешком. Третий из противников оказался довольно силен, но против разъяренного киммерийца был он что лесной кот против леопарда. Мгновение, и он лишился шлема, а затем кулак Конана врезался ему в челюсть, такую же бледную и безволосую, как у старика в голубом одеянии. Солдат упал, крючконосый колдун с гортанным воплем бросился к башенке, а Конан - к борту. Судно выглядело не маленьким, и команда его, само собой, была побольше четырех человек; сколько же именно, Конан совсем не желал выяснять. Бегство представлялось ему самым лучшим выходом.

Итак, он подскочил к борту, слегка загибавшемуся внутрь и доходившему ему до груди, и вознамерился единым махом перелететь через него. Однако взгляд, брошенный на море, заставил Конана остолбенеть. Море плескалось, как и положено, внизу, но до него было две, три или все четыре тысячи локтей; между морем и кораблем плыли облака, едва не задевая огромные неподвижные крылья, торчавшие там, где у обычных судов располагалась гребная палуба. Зрелище это настолько поразило Конана, что он не сразу услышал звон металла и резкие слова команды. Потом эти воинственные звуки все же заставили его обернуться. На самом верху одной из башен стоял воин в богатых доспехах, без шлема, с властным и надменным лицом, а на палубу выбегали солдаты; все - в бронзовых чешуйчатых кольчугах, с мечами у пояса и палками в руках. Их было три десятка или поболее того, и Конан понял, что справиться с ними не удастся.