Люба-то (а служила она бухгалтером) и в работе своей другая стала. Раньше ведь как - сидит, тараканов карандашами давит, да мышей папками прихлопывает. А теперь во всём иной смысл открылся - дебет с кредитом сводит, словно супчик с потрошками в "Корме" наворачивает - задорно, со вкусом и живостью. Сами цифры как будто роднее стали, душевней. Так и хотелось Любаше каждый значок обнять и расцеловать. Особо восьмёрка её манила...
"Hу сойди же, родная с бумажки-то, хоть на чуточку сойди!" - рыдала она над письменным столом.
Так бы и продолжалось любашино счастье, если б не начало её что-то грызть. Стала ей видеться конечность бытия, представляясь в виде обглоданного девичьего пальчика с длинным ноготком. "Что дальше-то? Куда теперь идти? Мало мне, мало!"
Терпела она, но как-то раз всё же открылась Лёвушке.
- Пойми, Лёва, у меня теперь конец всех путей случился. С кормами-то радостно, но и вперёд смотреть надо - миры двигать, прах поднимать! А тут - тишина...
мягко так в ней... Хоть умирай, в самом деле.
Лёвушка слушал её и почему-то думал о том, как хорошо, как бестревожно внутри её сытой розовой плоти, прямо под мятым платьем. Давно не бывал он там, с того самого времени, как привёл сожительницу свою покормиться.
Сперва, правда, не сильно-то и расстроился - ну, баба кинула, мало ли бывает. Hо потом её вязкое тело стало являться Лёве в самых сладких кошмарах - будто бы обхватывает оно его - всего, с головой, с ногами и руками. Hачинают они срастаться и чувствует он, что эта розовая нежность душит его, впитывает и даже крикнуть нельзя.
После таких снова Лёва залавливал Любушку и, подсев, молча глазел, как она, пыхтя, балуется человечинкой.
Доев, замирала, как будто с ней случился разврат, и млела, смежив веки.